Глава 3. Быт и стол ликийского клирика IV века (реконструкция)
Блок 1. Кого мы реконструируем Эта глава непохожа на предыдущие: здесь почти нечего пересказывать. Житие молчит о том, как Николай жил изо дня в день. Архимандрит Михаил говорит о годах между ночью у окна и избранием епископа очень скупо: когда скончался прежний епископ Мир, епископы окрестных городов и видные клирики этой церкви стали искать достойного преемника. Чем жил Николай до этого дня, Михаил не рассказывает. Другие жития заполняют пробел. По ним, Николая рукоположил в священники дядя, тоже Николай, епископ Патар; потом он побывал в Святой земле, вернулся и был избран в Мирах. Но в этих рассказах слышен отзвук жития другого Николая, Сионского: мы видели в Прологе, как рассказы о двух Николаях позже смешались. Поэтому мы на них не опираемся. Мы поступим иначе. Вместо выдуманных Николаю дней посмотрим на жизнь клирика его времени и края: человека, служившего церкви ликийского города в конце III и первой половине IV века. Клир — это все, кто нёс в Церкви должность: епископ, пресвитеры (священники), диаконы и младшие чины, от помощников диакона до привратников. Николай жил так же или почти так же, потому что так жили его товарищи по службе. Всё, что сказано в этой главе, относится к типичному клирику, а не лично к нему; где мы переходим к Николаю, мы так и говорим. Размах показывает письмо римского епископа Корнилия около 250 года. В Риме при нём служили 46 пресвитеров, 7 диаконов, 7 иподиаконов (помощников диаконов), 42 аколита (помощников при службе) и ещё 52 младших служителя, а церковь содержала свыше полутора тысяч вдов и нуждающихся. Рим был самой большой общиной империи. В ликийских городах служителей было гораздо меньше; сколько именно, мы не знаем. Откуда же берётся картина? Из раскопок ликийских городов и сёл, из цен эдикта Диоклетиана 301 года, из правил церковных соборов, в том числе Никейского 325 года, из сочинений христианских авторов и из костей, найденных в Бари. Где данных по самой Ликии нет, мы берём соседние области и говорим об этом прямо.
Блок 2. Дом Где жил клирик ликийского города? Ответить непросто: сами Миры лежат под слоем речных наносов в несколько метров и почти не раскопаны. Картину приходится собирать по соседним местам. Первое из них — Аликанды, горный город к северо-востоку от Мир. Там раскопаны дома-террасы на склонах, некоторые вырублены прямо в скале, и две большие виллы времён империи с атриумом, внутренним двором-залом. Это жильё богатых. Второе место — деревни в окрестностях Мир. Дома, которые там сохранились, относятся к V–VI векам, но дают представление о местной привычке. Самые частые из них однокомнатные, размером около пяти-шести метров; встречаются и дома из двух-четырёх комнат вокруг прямоугольного двора. Стены толщиной около семидесяти сантиметров, у верхнего этажа окна, у большинства домов своя цистерна. Сколько комнат было в доме городского клирика, мы не знаем; вероятно, больше, чем в сельской хижине, и меньше, чем в вилле. Стены клали из местного известняка, балки перекрытий брали из ликийского леса, о котором мы говорили в первой главе. Воду собирали в цистерне, а в больших городах получали и из водопровода. В Патарах акведук длиной около двадцати двух километров подавал воду из карстового родника и переходил долину по каменному сифону Деликкемер длиной около двухсот метров: вода шла по трубе из каменных блоков сначала вниз, потом вверх. Сифон поновил император Веспасиан, и он, как считают, действовал до конца империи. Такие же системы, по словам исследователей, были и у Мир. Свет давали масляные лампы. Окон в таких домах было немного, и после захода солнца в комнатах темнело быстро. Глиняная лампа с фитилём на оливковом масле, том самом, что давили на усадьбах, горела два-три часа. Кто жил в доме клирика? Никейский собор 325 года постановил: ни епископ, ни священник, ни диакон, ни другой клирик не должен держать у себя женщину, кроме матери, сестры, тётки или другого лица вне подозрений. Правило направлено против обычая жить с «духовными сёстрами», женщинами, которых держали в доме ради благочестия. Слова «вне подозрений» напоминают о том, что мы говорили о слухах: дом клирика был на виду, и о нём судили по тому, кто в нём живёт.
Блок 3. Завтрак Утро клирика начиналось с рассветом, и завтрак был скорее поводом, чем трапезой. Греки называли его «акратисма», римляне «ientaculum». Чаще всего это был хлеб, который макали в разбавленное вино или в оливковое масло, иногда с солью, сыром, оливками, горстью смокв или винограда. Бедняки нередко не завтракали вовсе. В среду и пятницу, как мы помним, клирик не ел до трёх часов дня. Основой стола был хлеб. Белый хлеб из хорошей пшеницы ели богатые, людям среднего достатка доставался тёмный, беднякам самый тёмный; в греческих землях бедные ели ещё ячменную лепёшку, мазу. В городах тесто часто месили дома, а пекли в пекарне: клиенты приносили готовое тесто и пользовались только печью пекаря. Мерой хлеба служило зерно. В Риме взрослому мужчине полагалось по пять модиев пшеницы в месяц, около тридцати трёх килограммов, а средний расход взрослого оценивают примерно в двести килограммов в год. В ликийские города зерно часто привозили морем, как мы видели в первой главе. Поэтому хлеб был не только едой, но и тревогой: о голоде в Ликии ещё пойдёт речь в житии. Рядом с хлебом стояла средиземноморская триада: пшеница с ячменём, оливки и виноград. Оливковое масло шло в еду, в лампы и в лекарства; виноград превращали в вино, уксус и изюм. Вино пили разбавленным: за обычным семейным столом на одну часть вина брали около трёх частей воды, а неразбавленное считалось варварством. Климент Александрийский, которого мы уже упоминали, не требовал от христиан отказа от вина, но советовал разбавлять его и лучшим напитком называл воду. Что это стоило? Эдикт Диоклетиана 301 года называет предельные цены: модий пшеницы до 100 денариев, ячменя до 60; полулитр лучшего оливкового масла до 40; полулитр обыкновенного вина до 8; фунт (около трёхсот граммов) сушёного сыра до 12, смокв до 4. Поденщику, напомним, полагалось до 25 денариев в день. Выходит, полулитр лучшего масла стоил дороже его дневного заработка, а фунт сыра почти половину. Эдикт устанавливал потолок, а не действительные цены, и в Мирах они могли быть ниже. Чего на этом столе не было, тоже стоит сказать. Не было картофеля, помидоров, кукурузы, кофе и чая; сладким служил мёд, а не сахар. Утро ликийца проходило без кофе и без сладкой булки: хлеб, масло, немного фруктов и вода или разбавленное вино. Блок 4. Главная трапеза, пост и праздник Главная трапеза дня приходилась на вечер. Римляне когда-то обедали днём, но в императорское время основное блюдо вернулось на вечер, а в середине дня осталась лёгкая закуска; у людей, живших своим трудом, вечерняя трапеза не отменялась никогда. Клирик с дневными заботами, скорее всего, садился за стол к вечеру. Что стояло на столе? Для большинства хлеб или каша, похлёбка из чечевицы, бобов и гороха, лук, чеснок, зелень, оливки, масло, фрукты и разбавленное вино. Рыбу сушили, солили, коптили и мариновали. По эдикту Диоклетиана, фунт солёной рыбы стоил не больше 6 денариев, речной от 8 до 12, морской от 16 до 24. Фунт свинины стоил до 12, то есть почти половину дневного заработка поденщика. Мясо ели редко и чаще всего на праздниках: животных приносили в жертву богам, а потом жарили и ели. Отсюда спор христиан о мясе. Апостол Павел в Первом послании к коринфянам разрешал покупать на рынке любое мясо, не спрашивая, откуда оно, но запрещал участвовать в храмовых пирах; запрет есть жертвенное мясо повторил и апостольский собор в Иерусалиме (Деян 15). А около 340 года в Гангре, городе на севере Малой Азии, епископы осудили крайности Евстафия Севастийского: его последователи запрещали мясо, презирали женатых, носили особую одежду, «как будто это даёт праведность», и осуждали всех остальных. Собор не запретил воздержание. Он запретил осуждать тех, кто его не держит. Значит, в годы Николая отказ от мяса был в Малой Азии заметным течением, которое Церковь терпела как личный подвиг, но не требовала от всех. Пост тоже был частью стола. По средам и пятницам, как мы помним, до трёх часов дня не ели. Перед Пасхой постились по-разному. Около 190 года Ириней, епископ Лиона, писал, что одни постятся день, другие два, третьи сорок часов подряд. На Никейском соборе 325 года впервые упомянуто «сорокадневие», а Афанасий, епископ Александрии, в 334 году объявил сорокадневный пост. В страстную неделю нередко держали «ксерофагию», сухоядение: хлеб, соль, овощи. Как долго и как строго постились в Ликии, мы не знаем. Праздничный христианский стол описал Тертуллиан, карфагенский богослов, около 197 года. Это «агапа», ужин любви, на который собирались вместе богатые и бедные; часть расходов шла на нуждающихся. Не садились прежде молитвы. Ели столько, чтобы утолить голод, пили столько, сколько подобает целомудренным. Потом приносили воду для рук и зажигали лампы, и каждого просили встать и спеть гимн Богу, из Писания или собственного сочинения. По тому, как он пел, судили, не выпил ли лишнего. Кончали молитвой и расходились не шумной толпой, а как из школы добродетели. Так звучал этот стол: плеск воды для рук, огоньки ламп, нестройное пение. Особый стол накрывали на годовщины мучеников. В день смерти, который христиане считали днём рождения для вечной жизни, община собиралась у могилы на поминальную трапезу, по-латыни refrigerium, «освежение»: с чтениями, молитвами, хлебом и вином. После конца гонений такие трапезы стали шумнее, и вина на них пили больше. Каких мучеников чтили в Мирах и Патарах в начале IV века, мы не знаем. Что стояло перед Николаем? Если верить костям, и на пиру он обходился в основном растительной пищей: хлебом, овощами, маслом, разбавленным вином. Это наш вывод, а не известие источников.
Блок 5. Одежда и облик Как одевался клирик? Как все. В первые века христианства у духовенства не было особой одежды: ещё в 428 году римский епископ Целестин писал епископам Галлии, что клирики должны отличаться от народа учёностью и поведением, а не нарядом. На Востоке особую одежду носили философы и подвижники, а христианское духовенство, как отмечают историки, довольствовалось тем же плащом, что и миряне. Основой наряда была туника, рубаха из льна или шерсти, подпоясанная; в прохладу поверх неё надевали плащ, который по-гречески называли «бирр» (по-латыни birrus). Одежда была дорогой: по эдикту Диоклетиана, самая простая льняная туника стоила до 500 денариев, примерно двадцать дней работы поденщика, а тонкая до 7 000. Такую вещь, надо думать, берегли, чинили и носили годами. Подвижники одевались иначе. Грубый плащ философа, «периболайон», носили те, кто хотел показать презрение к роскоши. Собор в Гангре около 340 года осудил тех, кто носит его «ради подвига» и, «как будто это даёт праведность», презирает людей в обычной одежде. Правило направлено не против грубой одежды, а против гордости: носить её можно, судить по ней других нельзя. Климент Александрийский требовал от христиан простой и скромной одежды. Из этого можно представить клирика ликийского города: человек в простой чистой одежде, по которой не отличить его от соседа. Из Ликии вывозили козью шерсть, о чём мы говорили в первой главе; такая шерсть шла обычно на грубую ткань. Какие плащи носили в Мирах, мы не знаем. Лицо и причёска подчинялись моде. До императора Константина императоры изображались с бородой, как и философы. Константин, при котором Николай, по преданию, был уже епископом, вернул моду на чисто выбритое лицо, и так оставалось почти до конца VI века. Густую бороду носили философы, подвижники и язычники вроде императора Юлиана, а христианское духовенство, как считают, чаще было безбородым или носило коротко подстриженную бороду. Особых правил о причёске клириков в это время нет: первые смутные упоминания о тонзуре относятся лишь к середине IV века. Что же говорят кости? Профессор Мартино, о котором шла речь в Прологе, определил рост около 167 сантиметров, возраст за семьдесят лет, следы артрита и старый перелом носа. Немолодой человек ростом около 167 сантиметров с некогда сломанным носом: вот кого мы пытаемся представить. Бороду и причёску кости не сохраняют.
Блок 6. Звук Попробуем услышать день ликийского клирика. Говорили вокруг него по-гречески. Ликийский язык, на котором когда-то писали надписи на камне и на гробницах, угас около начала I века до н. э., и греческий вытеснил его; к IV веку это был язык рынка, дома и церкви. Латынь слышалась в канцеляриях: рескрипт императора Максимина 312 года, о котором шла речь в первой главе, написан по-латыни. На кораблях из Александрии, приходивших в Андриак, говорили по-гречески. Город шумел. Свидетельство оставил римский философ Сенека, живший над банями: хрипели и ухали атлеты с гирями, хлопали ладони массажиста, пронзительно кричал выщипыватель волос, зазывали покупателей колбасник и пирожник, у каждого свой напев. Это Рим середины I века, но бани были и в Патарах, и голоса у бань, надо думать, были похожи. Сенека замечает, что голос отвлекает больше, чем шум: к голосу ум прислушивается. Ночью шум стихал. Улицы почти не освещались, и большинство людей до утра не выходили; в такой тишине звук разносится далеко. В церкви звуков было меньше, но они были другими. Читали вслух. В древности вслух читали обычно и наедине, и когда Августин, христианский писатель, около 384 года увидел, что епископ Милана Амвросий читает молча, он счёл это достойным записи: глаза скользили по строкам, а голос и язык молчали. Пели без инструментов. Климент Александрийский, о котором мы уже упоминали, осуждал флейты и струнные даже на христианских пирах, и в церкви звучал один человеческий голос: псалмы и гимны. Ещё около 112 года Плиний Младший, римский наместник в Малой Азии, сообщил императору Траяну, что христиане поют «песнь Христу, как богу». Колоколов не было. На Западе их ввели около 400 года, в Греции они появились только в IX веке. Пока христиан гнали, о службе оповещали вестники, которые обходили дома; потом стали бить деревянными колотушками и дуть в трубы, а в Египте деревянная доска для призыва, возможно, использовалась уже в IV веке. Что собирало ликийцев на службу в начале IV века, мы не знаем. Остаётся звук, которого мы не услышим: голос самого Николая. Ни одного слова, которое можно уверенно приписать ему, не дошло. Известно лишь, что говорил он, скорее всего, по-гречески, и что его слова звучали в шуме порта, в ночной тишине и в пении церкви.
Блок 7. Церковь и служба Где собирались ликийские христиане? До 313 года, пока гонения не кончились, чаще всего в обычных домах. Лучший пример — «домовая церковь» в Дура-Европос, пограничном городе на Евфрате в Сирии: жилой дом с комнатами вокруг двора, который около 240-х годов приспособили для молитвы. В нём снесли стену между двумя комнатами, получив зал для собраний, а соседнюю комнату превратили в крестильню с росписями: Добрый Пастырь, исцеление расслабленного. Снаружи дом остался обычным. Это не Ликия, но домовые церкви устраивали по образцу римского дома, и ликийские, вероятно, выглядели так же. Церкви в нашем смысле стали строить, когда это сделалось безопасно. В Патарах раскопано около десятка церквей разных эпох, самые ранние относят к IV веку, но большая городская базилика построена лишь во второй половине V. В Мирах первая церковь святого Николая, о которой известно, относится к VI веку. Какой была церковь, в которой служил Николай, мы не знаем: домом или, возможно, зданием, построенным при Константине. Воскресную службу около 150 года описал Юстин, христианский философ, позднее казнённый в Риме. Все, кто живёт в городе и в деревнях, собираются в одном месте. Читают воспоминания апостолов или книги пророков, сколько позволяет время; затем предстоятель поучает и призывает подражать прочитанному. Все встают и молятся. Приносят хлеб, вино и воду; предстоятель возносит молитвы и благодарения, народ отвечает «Аминь»; причастие раздают, а отсутствующим относят диаконы. Те, у кого есть достаток, жертвуют, сколько хотят; собранное передают предстоятелю, и он помогает сиротам, вдовам, больным, узникам и странникам. Вряд ли в Ликии начала IV века было совсем иначе. Но служба не ограничивалась воскресеньем. Ипполит, римский богослов начала III века, наставлял христиан молиться при пробуждении, в третьем, шестом и девятом часу, при зажжении вечерней лампы, перед сном, в полночь и при пении петухов; в девятом часу, добавлял он, молитва и хвала должны быть долгими. Часы считали от восхода и делили день на двенадцать частей, так что зимний час был короче летнего, а девятый час приходился примерно на три часа пополудни. Тертуллиан называет третий, шестой и девятый «общими часами, которые издавна делят день». Эти молитвы были, как правило, личными, но клирик, чьё дело молитва, вряд ли их пропускал. Остальное время занимали дела. Диаконам «Дидаскалия», сирийская книга церковных правил III века, велит ходить за больными так, как ходил за ними Господь; диакониссы навещали больных женщин, а епископ заботился о сиротах. Жили клирики не только на церковные деньги: на Востоке они нередко кормились ремеслом. Василий Великий, епископ Кесарии Каппадокийской во второй половине IV века, писал, что большинство клириков его города занимались сидячими ремёслами. Правила запрещали им лишь торговать вдали от дома (так решил около 305 года собор в Эльвире, в Испании) и давать деньги в рост (так решил в 325 году Никейский собор). Что из всего этого относится к самому Николаю, мы увидим в главе о епископе и его городе.
Блок 8. Болезни и лечение Чем болели люди в ликийском городе? Прямых данных о Мирах мало, но кое-что известно по соседям. В клоаке бань Сагаласса, города в Писидии к северу от Ликии, нашли яйца аскарид и цисты лямблий, возбудителя дизентерии; пробы относятся ко II–V векам. Выходит, бани и отхожие места не разрывали цепь заражения: болезни, которые передаются через грязную воду и еду, жили в городе постоянно. На юге Малой Азии была и малярия, особенно в низинах рек и на болотах. Были ли малярийными Миры и Андриак, лежавшие в низине у реки и у моря, прямых данных нет. В середине III века империю опустошила эпидемия, которую называют чумой Киприана (около 249–262 годов). Дионисий, епископ Александрии, писал около 260 года, что многие христиане, не щадя себя, ухаживали за больными и умирали вместе с ними, среди них немало пресвитеров и диаконов, а язычники, по его словам, бросали больных и бежали. Киприан, епископ Карфагена, велел своим заботиться обо всех больных, христианах и язычниках. Насколько точно эти рассказы отражают жизнь, учёные спорят, но они показывают, чего ждали от клирика: он не бежит. Николай родился, по преданию, около 270 года, когда эпидемия уже стихла. Память о ней, надо думать, ещё жила. Как лечили? По всему Средиземноморью были сотни святилищ бога-целителя Асклепия: больные ночевали в них, надеясь увидеть исцеляющий сон, а служители святилищ не чуждались обычной врачебной науки. Культ Асклепия просуществовал около тысячи лет и угас, как считают, главным образом из-за победы христианства. Христианин мог пойти и к врачу, и в церковь: Послание Иакова (5:14) велит больному позвать пресвитеров церкви, чтобы они помолились над ним и помазали его маслом. Больницы в нашем смысле ещё не было. Первая, о которой сохранились свидетельства, Василиада в Кесарии Каппадокийской, основана Василием около 370 года, уже после жизни Николая; до тех пор больных навещали на дому диаконы и вдовы. Наконец, тело самого Николая. Если кости, найденные в Бари, принадлежат ему, анатом Мартино по ним установил: умер он глубоким стариком, страдал тяжёлым хроническим артритом позвоночника и таза, а утолщение костей черепа, по его оценке, могло вызывать постоянную головную боль. Спина, таз, голова: так, по костям, болело тело человека, которого мы называем святым. О том, чьи это кости, речь пойдёт в третьей части книги.
Блок 9. Один день клирика Соберём главу в один день. Это не рассказ о Николае, а картина из блоков выше; каждая её деталь опирается на то, что мы уже видели, а где опоры нет, сказано «возможно». Возьмём день, который не среда и не пятница. До рассвета. Клирик просыпается и молится, как советовал Ипполит. В доме темно; горит масляная лампа, масла в ней хватит на два-три часа. Он умывается водой из цистерны. На нём туника и простой плащ, по которым его не отличить от соседа. Живёт он, если не один, то с матерью, сестрой или тёткой: других женщин в доме правило Никейского собора не допускает. На заре. Завтрак: кусок хлеба, замешанного накануне и испечённого в пекарне, оливки, может быть, несколько смокв, вода или разбавленное вино. Ни кофе, ни чая, ни сахара.
Утро. Он идёт по городу. Вокруг греческая речь, зазывалы, крики из порта. Колоколов нет: людей созывают, возможно, вестники, обходящие дома. В третьем часу короткая молитва. Потом дела: к больному зовут пресвитера, чтобы он помолился и помазал его маслом; диакон относит причастие тем, кто не смог прийти; вдовам и сиротам раздают то, что собрано в церкви.
Полдень. Шестой час, снова молитва. Лёгкая еда: хлеб и, если есть чем заплатить, сыр. Фунт сушёного сыра стоит по эдикту до 12 денариев, почти половину дневного заработка поденщика. Возможно, часть дня клирик работает руками: на Востоке многие кормились ремеслом. Девятый час. Около трёх часов пополудни долгая молитва. Вечер. В сумерки вносят лампу, и, если собрались вместе, поют: стихи из Писания или собственные. Потом ужин: похлёбка из чечевицы или бобов с луком и чесноком, хлеб, оливки, масло, фрукты, разбавленное вино. Мяса нет: оно дорого и может оказаться жертвенным. Едят столько, чтобы утолить голод.
Ночь. Молитва перед сном и, возможно, в полночь. Улицы почти не освещены, люди сидят по домам, и в тишине слышно далеко. Утром всё повторится: хлеб, масло, вода или вино, дела. Так проходили обычные дни. Необычные, о которых говорит предание, начались с гонения: в 303 году Диоклетиан издал первый указ против христиан. О темнице, в которую, по преданию, попал Николай, пойдёт речь в следующей главе.