4.1 Глава 2. Юность, наследство и тайное благодеяние
Блок 1. Дом в Патарах
Первое полное житие Николая написал в первой половине IX века архимандрит Михаил, старший настоятель монастыря. Это было почти через пятьсот лет после смерти святого, и Михаил опирался на более ранние рассказы и устное предание. С его текста начинается почти всё, что мы знаем о юности Николая.
По житию, родители Николая были людьми знатными и состоятельными и при этом превосходили многих благочестием. Из-за него, говорит Михаил, они держались подальше от мирской славы и всегда были готовы к делам справедливости. Николай был их первым и единственным ребёнком: мать после его рождения больше не рожала. В мире, где дети умирали нередко, единственный сын был и надеждой семьи, и её единственным риском.
Что значило в Ликии «состоятельны»? Прежде всего земля. В центральной Ликии, на землях города Кианеи, археологи Тюбингенского университета обследовали сто шесть квадратных километров. Они нашли около шестидесяти башенных усадеб и четырёхсот тридцати отдельных ферм. При них были террасы на склонах, давильни и мельницы, цистерны и загоны для скота. Многие деревни стояли на больших имениях, где жили арендаторы богатых землевладельцев, а налоги с городов брали по доходу от земли. В восточной Ликии при усадьбах находят маслодавильни с чашами, выбитыми прямо в скале. Скорее всего, и богатство семьи из Патар держалось на оливковых рощах, виноградниках и полях, а масло, вино и зерно уходили на рынок через патарскую гавань.
Почему же при таком достатке родители сторонились мирской славы? Потому что слава в городе стоила денег. Место в городском совете в III–IV веках всё чаще превращалось из почёта в повинность. Члены совета отвечали за сбор налогов собственным имуществом, и если сборщик не мог внести нужную сумму, недостачу покрывали остальные. Суммы доходили до двухсот тысяч сестерциев, больше годового дохода обычного человека из высшего сословия. Богатые люди протестовали, когда их самих хотели «повысить» до члена совета. К IV веку служба стала обязательной, и от неё старались уйти. Благочестие благочестием, но держаться подальше от должностей было и просто благоразумно.
Учился Николай, по более поздней версии жития, с пяти лет. Учителю платили: в эдикте императора Диоклетиана о предельных ценах, о котором мы говорили в первой главе, есть расценки даже на учителей греческого и латинского. Но главным его классом, как рассказывает архимандрит Михаил, была церковь. Она, пишет он, питала юношу, как птенца горлицы, а Николай ежедневно просвещал ум её учением.
Церковь, в которой он рос, жила в редкий для христиан спокойный отрезок. В 260 году персидский царь взял в плен императора Валериана, гнавшего христиан, и его сын Галлиен прекратил гонения, вернув церквам отобранные здания и кладбища. Почти сорок лет, до 303 года, Церковь жила без больших гонений. Этот отрезок называют «малым миром Церкви». Евсевий Кесарийский, епископ и первый историк христианства, жил в те годы и вспоминал их так: общины стали многолюдными и богатыми, строили большие церкви, но росли зависть и ссоры. По традиционной дате рождения Николая это его детство и юность: тихие годы, когда в городе рядом стояли церковь, языческие храмы, гимнасий и театр.
Блок 2. Наследство, роскошь и театр
Когда родители умерли (по одной из поздних версий жития, от чумы), Николай, по рассказу архимандрита Михаила, остался с большим имуществом, с изобилием денег и вещей. Он решил, что отныне его Отец — Бог, и просил позволить ему отдать и жизнь, и всё имение, если на то будет воля Божья. Отказ этот не был одним жестом: житие подчёркивает, что Николай не переставал раздавать свой избыток, словно складывая его в небесные кладовые.
Чтобы понять размах, посмотрим, сколько стоила роскошь. В 301 году император Диоклетиан издал эдикт, назвавший предельные цены на всё, от пшеницы до рабов. Самым дорогим товаром оказался фунт шёлка, окрашенного в пурпур: до 150 000 денариев, столько же, сколько живой лев. Поденщику при этом полагалось до 25 денариев в день, так что на фунт такого шёлка ему понадобилось бы шесть тысяч дней. Пурпур делали и в ликийском Андриаке, о котором шла речь в первой главе. А золотая монета, аурей, оценивалась не менее чем в 1 200 денариев, то есть примерно в сорок восемь дней поденной платы. В таком мире жил круг Николая, и от такого мира он, по житию, отворачивался.
Что именно он отвергал? Михаил перечисляет: Николай сторонился политики и нечистоты деловой жизни, не водился с наглыми сверстниками, отвёл взгляд от театральных зрелищ и презирал мирские забавы. Театр был главной городской забавой. В Патарах он вмещал около шести тысяч зрителей, а фасад сцены в Мирах украшали десятки каменных масок. Ставили там и самые популярные пьесы, и кровавые гладиаторские бои. Христианам такие зрелища давно были запрещены. Около 200 года Тертуллиан, богослов из Карфагена и один из первых христианских писателей на латыни, написал целый трактат «О зрелищах». Он доказывал, что верующему нельзя ходить ни в цирк, ни в театр, ни в амфитеатр. Театральные представления входили в «пышность дьявола», от которой отрекались при крещении.
Так выглядит юность Николая в предании: дом без должностей, церковь вместо театра, наследство, которое уходит из рук. Остаётся ещё стол. О том, чем он питался и почему христиане постились именно по средам и пятницам, расскажет следующий блок.
Блок 3. Среда, пятница и стол подвижника
Христиане той эпохи постились по средам и пятницам. Самое раннее упоминание об этом есть в «Дидахе», раннехристианском наставлении общинам, которое называют «Учением двенадцати апостолов». Оно составлено около 100 года. Там сказано: ваши посты не должны быть, как у лицемеров; они постятся во второй и пятый день недели (в понедельник и четверг), а вы поститесь в четвёртый день и в «приготовление» (в пятницу). «Лицемерами» названы иудеи: евангельский фарисей хвалится, что постится дважды в неделю, а в те времена это были именно понедельники и четверги. Христиане выбрали другие дни, чтобы отличаться.
Почему именно эти? «Дидахе» не объясняет. Объяснения появляются позже, и их несколько.
Самое известное связано со страстями Христа. Пётр, епископ Александрии, казнённый в 311 году во время гонений, писал около 306 года в «каноническом послании»: пусть никто не упрекает нас, что мы постимся в четвёртый день недели и в пятницу. В среду потому, что в этот день иудеи сговорились предать Господа, а в пятницу потому, что в этот день Он пострадал за нас. Тот же довод повторяют «Постановления апостольские», сборник церковных правил конца IV века. Так в предании закрепилось: в среду Христос был предан, в пятницу распят.
Есть и более раннее объяснение, совсем другое. Климент Александрийский, христианский учёный, писавший около 200 года, обращает внимание на названия дней. По-гречески среда — «день Гермеса», пятница — «день Афродиты». Гермес был богом торговли и выгоды, Афродита — богиней любви и наслаждений. По Клименту, духовный человек постится от корыстолюбия и сладострастия, «из которых вырастают все пороки». Это было напоминание, повторявшееся дважды в неделю: от чего стоит отказываться.
Был и военный образ. Такой пост называли «стоянием» (по-латыни statio, «пост часового»): христианин как будто стоит на страже. Слово встречается уже в «Пастыре» Ермы, римском христианском сочинении II века, а Тертуллиан прямо объясняет его военным значением. Это не было полным голоданием: пост длился до девятого часа дня, примерно до трёх пополудни. Это час молитвы, о котором говорят Деяния апостолов, и час, когда, по Евангелию, умер Христос. Тертуллиан называет такие посты «полупостами».
Сначала появился обычай, потом для него нашли объяснения, и они жили рядом: страсти Христовы, борьба с пороками, дозор часового.
А что ели подвижники? Главный источник — «Жизнь Антония», написанная около 357 года Афанасием, епископом Александрии. Антоний — египетский подвижник, которого считают родоначальником монашества. Афанасий пишет, что Антоний ел раз в день, после захода солнца, а порой раз в два дня и даже раз в четыре. Пищей ему служили хлеб с солью, питьём — вода. О мясе и вине, замечает Афанасий, и говорить не приходится: их не было и у других ревностных подвижников. Правила, впрочем, не были одинаковыми: многое зависело от места, времени и склонностей. В египетских монастырях мясо и рыба оставались для больных и гостей, а вино давали в лазарете.
Что говорят кости? Мы помним из Пролога: профессор Мартино, изучавший останки в Бари в 1950-е годы, по зубам заключил, что Николай питался преимущественно растительной пищей. Скорее всего, как подвижник Николай полностью исключил из стола животную пищу: мясо, а вероятно, и рыбу, молоко и яйца. Это согласуется с идеалом аскетов его времени. А если по средам и пятницам он держал пост так, как его держала Церковь, то в эти дни до трёх часов дня он не ел совсем.
Блок 4. Сосед и приданое
«Рядом» в греческом городе значило много. Поэт Гесиод, живший за тысячу лет до Николая, советовал звать на пир прежде всех того, кто живёт поблизости: при беде соседи прибегают сразу, не успев опоясаться, а родня ещё собирается. Сосед был первым свидетелем чужой жизни: он слышал голоса за стеной, знал, чей дом богат, а чей обеднел, и знал детей. Житие молчит о том, играл ли Николай, единственный ребёнок в семье, с детьми из соседнего дома. Но представить, что не играл, труднее, чем представить обратное. Античные дети гоняли обручи, бросали мяч, играли в орехи и в кости-астрагалы, девочки возились с куклами. На римском саркофаге III века дети играют в орехи рядом, девочки слева, мальчики справа. В раннем детстве мальчики и девочки, насколько можно судить, играли вместе; с семи-восьми лет их пути постепенно расходились, а к юности почти не пересекались. Так что если дочери соседа и были подругами Николая, то подругами его детства. Но и этого хватило бы, чтобы он знал эту семью, а она знала его.
Как знатные люди падали в нищету, житие объясняет по-своему: завистью врага. На земле такие падения выглядели иначе, и мы знаем об этом по другим источникам. Члены городских советов отвечали за налоги своим имуществом, инфляция обесценивала доходы с их земель, и дом, прежде богатый, мог оскудеть. Был ли сосед из этого сословия, житие не говорит. Но такая дорога в те годы была хорошо знакома.
Беда была не только в нужде. Дочери были на выданье, а без приданого замуж почти не выходили. Римский закон не требовал приданого для законного брака, но дать его дочери считалось долгом отца. Приданое показывало, что люди вступают в брак, а не сожительствуют. Римский комедиограф Плавт, живший около 200 года до н. э., уже говорит о браке без приданого как о чём-то нежелательном и сомнительном. И это касалось не только богатых. Документы из Египта показывают совсем скромные приданые, а римские юристы упоминают бедных женщин, вложивших в приданое всё своё имущество: обычай держался во всех слоях общества.
Теперь понятнее слова Михаила. Никто из знатных и сильных, пишет он, не соглашался взять этих девушек в жёны законным браком, и даже среди простых людей не нашлось никого. Слово «законным» здесь не случайно: приданое было тем, что отличало брак от сожительства. И тогда отец, отчаявшись молить Бога, решил отдать дочерей на позорный промысел.
Возраст дочерей житие не называет. Римский закон позволял выдавать девочек замуж с двенадцати лет. По надгробным надписям, в основном из западных провинций, средний возраст невесты около пятнадцати с половиной лет, а христианки выходили замуж чаще всего между пятнадцатью и восемнадцатью. Скорее всего, дочерям соседа было примерно столько же, а младшей могло быть и меньше.
Блок 5. Три ночи
Историю трёх ночей архимандрит Михаил рассказывает просто, почти без украшений. Узнав о беде соседа, Николай, по его словам, перебирает в уме слова Писания о милостыне. Он решает помочь деньгами, но так, чтобы его не видели: не появляться перед этим человеком, не говорить с ним о даре и вообще ни о чём.
Ночью он берёт кошель с золотом, подходит к дому соседа и бросает кошель в окно. Затем быстро возвращается к себе. Количество золота Михаил называет словом «большое»; больше о нём ничего не сказано.
Утром отец находит кошель. Он, по житию, охвачен радостью и неудержимыми слезами, благодарит Бога и не может понять, откуда пришло такое благо. Он решает, что золото послано Богом и вполне достаточно для приданого, и без промедления выдаёт замуж старшую дочь.
Николай ждёт, пока свадьба пройдёт. Только потом, поздно ночью, он приносит второй кошель, такой же, как первый, и бросает его в то же окно. Он видит, говорит Михаил, что первый дар привёл к доброму и спасительному делу, и повторяет его. Похоже, что он давал по одному кошелю, не вперёд, и смотрел, куда идут деньги.
На рассвете отец находит второй кошель. Он склоняет лицо к земле и молится со стоном, не в силах произнести ни слова вслух. В житии сохранена его молитва. Он просит Бога показать ему «ангела среди людей», того, кто так щедро помогает, а то, от чего его избавили, называет нечестием. После этого он выдаёт замуж вторую дочь.
Дальше отец не спит. Он, по житию, бодрствует «в следующие ночи», то есть не одну, а несколько, ожидая того, кто даст приданое и третьей. Сколько прошло времени между вторым и третьим кошелём, текст не сообщает. Николай приходит, как всегда, поздно ночью, бросает третий кошель и уходит. Но отец замечает, что упало золото, быстро выходит из дома и догоняет его. Узнав Николая, он падает лицом к его ногам, много раз благодарит и называет его, после Бога, спасителем своим и трёх дочерей. Николай поднимает его и берёт с него клятву никому не рассказывать о полученном, пока Николай жив (так, по-видимому, следует понимать текст). После этого отпускает его с миром.
Три свадьбы — это три вечера, когда по улицам шла процессия. По греческому и римскому обычаю невесту вечером вели к дому жениха при свете факелов, с песнями и флейтами. Вероятно, и здесь было так.
Михаил заканчивает эпизод замечанием: Николай проявил заботу пастыря о больных душой ещё до того, как стал епископом. А сколько стоил кошель? Для масштаба: аурей оценивался не менее чем в 1 200 денариев, то есть почти в сорок восемь дней поденной платы, и десять таких монет составили бы больше года работы.
Блок 6. Почему нельзя было просто дать деньги
Николай мог бы просто постучать в дверь и сказать: «Вот деньги на приданое». Он этого не сделал. Почему? Архимандрит Михаил отвечает одной фразой: так Николай избавил человека от стыда и не стал «трубить» о своей милостыне. За этой фразой стоят правила мира, в котором он жил.
Первое правило касается дара и долга. В греческом и римском мире почти не было государственной помощи, и жизнь держалась на взаимных одолжениях: покровитель давал, зависимый отвечал почтением и услугами. Принять дар значило признать себя ниже дающего. Аристотель, греческий философ IV века до н. э., за шестьсот с лишним лет до Николая писал о человеке достойном: он охотно оказывает благодеяния, но стыдится их получать. Давать — признак высшего, получать — низшего. Для человека, который ещё недавно был знаменит и знатен, взять деньги у соседа на глазах у города значило потерять то место, которое он ещё пытался удержать. Он стал бы «человеком Николая», и все знали бы об этом.
Тайный дар снимает и этот долг. Отец решает, что золото прислал Бог, и в молитве просит показать ему «ангела среди людей». Если неизвестно, кто дал, то и расплачиваться не с кем: долг остаётся только перед Богом.
Второе правило касается славы. В Ликии щедрость выставляли напоказ. Опрамоас, ликийский богач II века, о котором шла речь в первой главе, выбил на стенах своей гробницы две тысячи строк о дарах городам. Диоген из Эноанды, богатый житель горного города в северной Ликии, выбил на стене портика учение греческого философа Эпикура, около двадцати пяти тысяч слов. Он писал, что хочет помочь и тем, кто придёт после него. Публичной была даже помощь бедным невестам. В некоторых греческих городах V–III веков до н. э. приданое для девушек из бедных семей обеспечивали и города, и частные лица, среди них влиятельные женщины, и это приносило им известность и уважение (так показывает исследовательница Аида Фернандес Прието). Дар был способом сказать о себе: у него были имя, титул, надпись. Николай отказывается от этого языка.
Здесь христианское правило совпадало с тем, что понимали и лучшие из язычников. Евангелие от Матфея велит: «Когда творишь милостыню, не труби перед собою… пусть левая рука твоя не знает, что делает правая; чтобы милостыня твоя была втайне». А римский философ-стоик Сенека, написавший около 60 года трактат «О благодеяниях», требовал от дающего не ждать даже публичной благодарности: иначе радуют не добрые дела, а их видимость. У иудеев такая милостыня была заведена: в Иерусалимском храме, пока он стоял, существовала «комната тайных даров» (Мишна, Шекалим 5:6). Набожные люди клали в неё деньги тайно, а «бедные из хороших семей» так же тайно брали оттуда на жизнь. Сосед Николая был именно таким: бедным из хорошей семьи.
И, наконец, тайна избавила отца от упрёка. Николай не говорит ему ни слова о том, что тот замыслил. Отец называет это нечестием сам, в молитве, наедине, и отказывается от замысла без чужого суда. А клятва, которую Николай берёт с него в конце, продлевает тайну на всю жизнь Николая: дар не должен был стать ни долгом, ни темой для разговоров.
Блок 7. Что скажут люди
Всё сказанное выше легко принять за ответ. Но в нём есть слабое место, и оно в самом слове «тайна». Тайный дар в древнем городе сам был загадкой. Откуда у разорившегося человека золото на три приданых? Кто платит и чего хочет взамен?
Вопрос не был праздным, потому что «просто так» помогали тогда редко. Историк поздней античности Питер Браун, профессор Принстонского университета, показал, что щедрость античного города была обращена ко всем гражданам сразу: к городу, его праздникам, зданиям и раздачам. Бедняка как отдельного человека, которому нужна помощь, эта система почти не замечала. Лет через двадцать после смерти Николая император Юлиан, пытавшийся вернуть язычество, жаловался в письме жрецу, что христиане кормят не только своих, но и «наших» бедняков, а язычники своим не помогают. Помощь без расчёта была делом христиан и иудеев, а не обычных соседей.
Что могли подумать соседи? Всё что угодно: что отец продал дочерей богатому покровителю, что у девушек есть тайный друг, что деньги краденые. Честь девушки была хрупким достоянием. В Риме молва часто называлась причиной падения добродетельной женщины, и неясно, можно ли было вернуть доброе имя, если его однажды запятнали. Безымянный дар от этих догадок сам по себе не защищает. Чужие деньги, у которых нет хозяина, дают повод для слухов не меньший, чем деньги, у которых хозяин есть.
И всё же тайна меняла дело, не потому что гасила слухи, а потому что лишала их героя. Слух о деньгах без хозяина — это слух о семье. Слух о деньгах Николая — слух о Николае и трёх девушках, куда более опасный. Выдача замуж сама опровергала худшее: человек, который хочет получить девушек себе, не выдаёт их замуж за других. Судя по житию, Николай и сам действовал так: каждый следующий кошель приходил только после свадьбы. А женихам и их родным, скорее всего, было важнее, сколько дают, чем откуда: римская поговорка, приписываемая императору Веспасиану, гласит, что деньги не пахнут.
Теперь о главном: чья репутация была под угрозой? Возможно, не дочерей, а самого Николая. Житие настойчиво напоминает о его чистоте: он «любитель чистоты» (гл. 4), отвёл сердце от желания женщин (гл. 8), в минуту дара назван «образцом чистоты» (гл. 12). Человек, о чистоте которого говорит город, несёт золото ночью к окну дома, где живут три девушки. Античная поэзия хорошо знала такого ночного гостя: влюблённого, который стоит у запертой двери и поёт. Греки называли это «параклаузитирон», «плач у двери». Как часто такое бывало в жизни, учёные спорят, но образ был широко известен.
Для христианина ставка была ещё выше. О христианах в империи ходили слухи, что на тайных собраниях они предаются кровосмешению и людоедству. Тертуллиан опровергает их в «Апологии», а Евсевий пересказывает, как их выдвигали против христиан Лиона в 177 году. Забота о добром имени была частью самой веры. Первое послание Петра велит вести себя среди язычников так достойно, чтобы те, хотя и говорят о христианах как о злодеях, увидели их добрые дела. Первое послание к Тимофею требует от епископа доброй славы у «внешних». Поэтому догадка, что Николай прятался ещё и ради репутации честного христианина, вполне разумна.
Но поставим ли мы этот мотив на первое место? Житие называет другие: стыд отца и нежелание «трубить». Против говорит и способ. Человек, который прежде всего оберегает себя, нашёл бы посредника, диакона или общую кассу общины, о которой писал Тертуллиан. Николай идёт сам, ночью, к окну: так оберегают не себя, а неведение получателя. А срок клятвы, «пока жив Николай», показывает, что тайна была связана с ним самим: с его скромностью или с его добрым именем.
Скорее всего, тайна служила сразу нескольким целям: не позорила отца, не делала его должником человека, лишала слухи героя и берегла доброе имя самого дарителя. Какая из причин была для Николая главной, мы не знаем. Знаем только, что способ он выбрал такой, который закрывал сразу все.
Блок 8. Одна семья из многих
Николай, говорит житие, не переставал раздавать своё богатство (гл. 9), а став епископом, был, по словам Михаила, отцом сиротам и защитником вдов (гл. 30). Подробно же рассказано об одной ночи и об одной семье. Почему именно о ней?
Вопрос естественный, и на него можно ответить, не гадая, выдумана история или нет. Тайный дар по замыслу не оставляет следов: получивший не знает, кто дал, а давший молчит. Рассказ о таком даре может появиться только там, где тайна нарушена. Здесь она нарушилась один раз: отец не спал несколько ночей, подстерёг и узнал. Другие дома и другие окна, возможно, были, но рассказывать о них было некому. Может быть, мы и знаем только эту семью потому, что она единственная застала Николая на месте.
Помогло и узнавание. Житие говорит просто: отец, догнав Николая, понял, кто это. Чтобы узнать человека ночью, нужно знать его прежде: по росту, по походке, по голосу. Сосед, выросший рядом, а может быть, и друживший в детстве с дочерьми, — тот, кого узнают сразу. Незнакомца не узнали бы, и остался бы «неведомый благодетель».
Заметим и срок клятвы: пока жив Николай. После его смерти отец мог говорить. Так рассказ мог выйти из дома, где жила эта семья: от отца к дочерям, от дочерей к их детям, от них в общину. Откуда именно Михаил взял эту историю, он не сообщает. Но он пишет почти через пятьсот лет после смерти святого и сам говорит, что часть сведений о Николае получил устно, от благочестивого монаха (гл. 40). Путь через семью объясняет, почему рассказ сохранился в таких подробностях: окно, три кошеля, ночь, встреча на улице.
Блок 9. От кошеля к башмаку
Сцена у окна стала одной из самых любимых в христианском искусстве. На иконах и фресках по всей Европе Николай бросает кошель в окно, дочери спят в ночных рубашках, а рядом часто стоит кипарис или башенка с крестом. На западных образах святой держит три кошелька, три монеты или три золотых шара. В Нидерландах шары иногда принимали за апельсины, а раз апельсины везли из Испании, решили, что святой живёт в Испании и приезжает каждую зиму.
Сюжет о приданом жил не только на картинах. В Италии XV–XVII веков заботу о приданом для бедных девушек взяли на себя религиозные братства. Римское Архибратство Благовещения, выдававшее приданое бедным девушкам, получило всё имущество папы Урбана VII, а в Болонье действовала особая касса, «Гора брака». Дар, о котором рассказывает житие, стал учреждением.
Другая ветвь обычая выросла вокруг 6 декабря, дня памяти святого. Дети оставляли у двери или у камина башмаки и утром находили в них подарки. Рассказывали, что святой Николай клал монеты в оставленную обувь. К XII веку, как пишет историк Адам Инглиш, автор книги о Николае, во Франции монахини оставляли детям на порогах маленькие подарки и подписывали их «от святого Николая». А по одному из объяснений, моряки Нидерландов 6 декабря спускались в портовые города на церковный праздник своего покровителя. На обратном пути они заезжали на «никольские ярмарки» и покупали подарки близким и детям, причём мелкие подарки детям отдавали сразу, «от святого Николая».
Что общего у всего этого? Тайна. Кошель в окно, корзина у порога, монета в башмаке: дарящий остаётся невидимым, и чем он невидимее, тем лучше. Дар, о котором просят молчать, оказался на удивление живучим.
Дальше путь известен лишь в общих чертах. Голландский Синтерклаас (так в Нидерландах зовут святого Николая) вместе с переселенцами оказался в Новом Амстердаме, из него вышел американский Санта-Клаус, и подарки перекочевали в рождественскую ночь. Но это уже следующий слой, о нём глава 14. Здесь важно другое: в основе всех этих обычаев, как и в житии, лежит один и тот же поступок. Это дар, который делают тихо.