Глава 5. Епископ и его город
...Часть I. Эпоха и предание (III–IV вв.) 24 Oct 2026 · @Yevhen Melnyk Блок 1. Как выбирали епископа Прежде чем рассказать об избрании, архимандрит Михаил объясняет, зачем оно понадобилось. По его словам, человеку, который так подготовил себя к жизни, нужно было вручить пастырский сан, чтобы он, соединив праведные дела с властью, мог останавливать тех, кто хочет вредить, и как можно скорее спасать обиженных от людей, которые их губят и строят против них козни (§19). Для Михаила епископская власть, стало быть, нужна Николаю прежде всего затем, чтобы защищать слабых. Об избрании он рассказывает так. Когда умер предстоятель церкви Мир, среди епископов окрестных городов и видных клириков этой церкви возникло желание найти достойного преемника. Один из них посоветовал сначала помолиться. Другому из епископов было открыто, что делать: ночью стать у входа в церковь, и того, кто первым тихо войдёт, поставить епископом; имя ему Николай. На рассвете, когда епископ ждал у дверей, пришёл Николай: он один хотел войти в церковь так рано. Епископ остановил его и спросил: «Как тебя зовут, дитя?» — «Николай, грешник и раб твоей святости, владыка», — ответил тот. Растроганный смирением, епископ подвёл его к другим епископам, и те вывели Николая на середину храма и показали народу. Жители Мир, услышав их слова, с радостью приняли это свидетельство и посадили Николая на епископский трон. Заметим, чего в этом рассказе нет. Михаил не называет ни священства Николая, ни другой должности до избрания; поздние жития, как мы видели, добавляют дядю-епископа, ступени клира и поездку в Святую землю. Нет и даты: из текста нельзя понять, в каком году это случилось. Как это бывало на деле? Ко времени Никейского собора действовало правило: епископа должны поставить все епископы области, а если это трудно из-за спешки или расстояния, то не меньше трёх, при письменном согласии отсутствующих; поставление утверждает митрополит, епископ главного города области. Народ при этом не отстранялся: в «Апостольском предании», сочинении, которое приписывают Ипполиту Римскому, сказано, что епископ ставится после того, как его избрал весь народ. А споры на выборах были делом обычным. Шестое правило того же собора говорит прямо: если двое или трое из личного соперничества не согласны с общим голосом, решает большинство. Михаил называет Миры метрополией, главным городом. Провинцией с центром в Мирах Ликия стала только в 325 году, так что в рассказе виден взгляд из более позднего времени. А как выглядел сам трон, мы не знаем. В соседнем Ксанфе в одной из церквей V века сохранились следы кафедры, то есть епископского сиденья, и по ним эту церковь считают епископской. Блок 2. Что делал епископ изо дня в день Михаил о повседневных делах Николая говорит коротко: он учил паству правой вере и разрушал языческие капища (§§25–29). Всё остальное в его жизни у Михаила — чудеса. Поэтому, как и в главе о клирике, посмотрим, что делал епископ его времени. Главным делом епископа были служба и учение: по воскресеньям он проповедовал, готовил желающих к крещению и крестил, о чём мы уже говорили. Но много времени у него, судя по всему, отнимал суд. В 318 году император Константин разрешил христианам, даже начав дело у светского судьи, передать его епископу, и такое «слушание у епископа» (по-латыни episcopalis audientia) закон признавал. Христиане и прежде несли свои тяжбы к епископу, потому что апостол Павел советовал не искать суда у неверных (1 Кор 6), а теперь за решением епископа стояла ещё и государственная власть. Другой закон, 333 года, как его читают, делал решение епископа обязательным даже без согласия второй стороны, но некоторые исследователи считают его позднейшей подделкой, так что опираться на него не стоит. Что это значило на деле, видно по епископу Гиппона Августину, жившему спустя полвека после Николая. Он разбирал повседневные споры своей паствы, и этот суд, как пишут исследователи, отнимал у него много времени; он ходил в тюрьмы, заступался за тех, с кем дурно обращались, и писал письма сильным землевладельцам, упрекая их и давая советы.
К такому епископу приходили не за богословием, а с бедой: с долгом, с обидой, с несправедливым хозяином. Епископ ведал и деньгами. Церковь жила приношениями, а с 321 года ей разрешили получать завещания, чего у объединений без особого позволения государства прежде не было; деньги и имущество надо было считать и тратить на клир и на бедных, о чём пойдёт речь дальше. Ему приходилось ездить на соборы. Никейский собор постановил, что в каждой области дважды в год, один раз перед сорокадневным постом и один раз осенью, должны собираться епископы, чтобы разбирать споры и отлучения. После 325 года Миры стали главным городом провинции, так что, если Николай правил тогда, к нему съезжались соседние епископы, а к ним ездил он сам. Наконец, епископ вступался за людей. Михаил пишет, что «тираны» не выдерживали справедливых упрёков Николая и, дрожа, смирялись, как умоляющие (§30). Это слова похвалы, и мы не знаем, какие случаи за ними стоят, но один из них, рассказ о трёх осуждённых, мы разберём ниже. Распорядка дня у Михаила нет, но есть описание другого епископа, Амвросия Миланского, около 384 года, примерно через сорок лет после смерти Николая. Августин, тогда ещё учитель красноречия в Милане, пишет, что дверь Амвросия никогда не запиралась и к нему входили без доклада, а народу вокруг него было столько, что поговорить с ним было почти невозможно; когда же посетителей не было, Амвросий читал, не шевеля губами, и позволял себе лишь необходимую еду. Это Милан, а не Миры, но день городского епископа, вероятно, выглядел похоже: открытая дверь, очередь просителей и короткие часы чтения. Блок 3. Сироты и вдовы У Михаила есть место, где о Николае сказано прямо. В тридцатой главе он пишет, что Николай для всей своей отчизны, которая была под его попечением, стал подателем хлеба, щедро помогал нуждающимся по их надобностям и показал себя «отцом сиротам, защитником вдов и мужественным утешителем бедных из народа». Поэтому, прибавляет Михаил, все чтили его, как одного из апостолов, и в бедах звали его спасителем. Слова эти не новы. В Псалтири «отец сирот и защитник вдов» — одно из имён Бога; тем же языком Книга Иова описывает праведника, который избавлял сироту, у которого не было помощника, и радовал сердце вдовы (Иов 29:12–13). Михаил говорит о Николае так, как привык говорить о милосердном человеке. Какие дела стоят за этими словами, он не перечисляет: ни одного имени вдовы или сироты в его рассказе нет. Исключение — три девушки из начала жития, но у них есть отец. Что это значило на деле, видно по другим текстам. В церквях были списки вдов, которых содержали на общие средства; по первому посланию к Тимофею (5:9) в такой список записывали женщин не моложе шестидесяти лет. Римский епископ Корнилий около 251 года писал, что его церковь кормит свыше полутора тысяч вдов и нуждающихся. Юстин около 150 года сообщал, что собранное на воскресной службе отдаётся предстоятелю, который помогает сиротам и вдовам. Сирийская «Дидаскалия» велит епископу заботиться о сиротах и, по возможности, отдавать их на воспитание бездетным христианам. А с 321 года церкви было разрешено получать завещания, и завещанное могло идти на этих людей. Отсюда осторожный вывод. Забота о вдовах и сиротах входила в обязанности епископа его времени, и Николай, если он был епископом, должен был ею заниматься. Но личных историй о нём как о защитнике сирот в самых ранних источниках нет. Образ покровителя детей возник позже: из западного рассказа о трёх мальчиках, которых убил трактирщик и спрятал в бочке с рассолом, а Николай воскресил, и из обычаев вокруг его праздника. Как это случилось, мы разберём в части IV, где речь пойдёт о том, как епископ стал символом. В латинском богослужебном житии, которое пересказывает в «Литургическом годе» аббат Гереже, о Николае сказано, что он помогал вдовам и сиротам деньгами, советом и всякой услугой, и это, как и слова Михаила, скорее формула, чем рассказ о конкретных делах.
Блок 4. Хлеб и голод Рассказ о зерне стоит у Михаила в главах 37–39. Рукописи расходятся: в одних этих глав нет, в других они стоят в другом месте, и издатели считают, что это, возможно, более поздняя вставка. Но рассказ вырос из знакомой картины. Однажды, пишет Михаил, когда в земле ликийцев не хватало хлеба, к гавани Андриаки подвели александрийские грузовые корабли с зерном. Жители торгового посёлка известили Николая, он пришёл из Мир в Андриаку и велел капитанам снять с каждого корабля понемногу, «чтобы мы не погибли от голода». Капитаны ответили, что зерно принадлежит государству, царствующему городу, и они не вправе. Тогда святой сказал: возьмите с каждого корабля по сто мер, а перед казначеем в Константинополе я ручаюсь за вас. Они согласились и при попутном ветре дошли до Византия, как по-старому называли Константинополь. Когда стали мерить груз, он оказался таким же, каким был принят в Александрии. Капитаны удивились и рассказали чиновникам о чудесах Николая. А Николай раздал полученное, и людям, по Михаилу, хватило хлеба на два года; часть они сберегли для посева. Как выглядел этот мир? Александрийские зерновозы были одними из самых больших кораблей древности. Греческий писатель Лукиан, увидев в афинском порту корабль «Исида» (около 150 года), описал его: около 55 метров в длину, почти 14 в ширину, около 13 в глубину трюма. Он вёз около 1200 тонн, и афиняне говорили, что зерна на нём хватило бы накормить всю Аттику на год. Обычные корабли были меньше: средний груз судов, шедших в Рим, около 250 тонн. Ходили они по календарю. Вегеций, римский автор конца IV века, называет безопасным временем промежуток от конца мая до середины сентября, а с середины ноября до начала марта «море закрыто». Корабль, на который в Мирах сел апостол Павел (Деян 27), был александрийским зерновозом и потерпел крушение у Мальты. Теперь цифры рассказа. Сто мер, модиев, — около 660 килограммов пшеницы: по римской норме, пять модиев составляли около 33 килограммов, а это меньше трёхсотой доли даже обычного груза в 250 тонн. По предельной цене эдикта Диоклетиана, о котором мы говорили, сто модиев стоили бы 10 000 денариев, то есть около четырёхсот дневных заработков работника, а взрослому человеку в год нужно было около 200 килограммов пшеницы. Выходит, что Николай просит в рассказе малую часть груза, а получает хлеб на два года для всех, и сам рассказ называет это чудом, ведь в Византии зерно нашли нетронутым. Для нас важно, что Николай поступает здесь как епископ: он говорит с властью от имени голодных, не забирает зерно себе, а просит его для города и берёт на себя ответственность перед казной. Блок 5. Три генерала Главный рассказ о Николае-епископе назван в источниках просто «Деяние» (по-гречески Praxis); полностью он называется «Деяние о стратилатах», то есть о полководцах. Михаил в начале книги говорит, что многие знали Николая по единственному «Деянию», ему посвящённому (§2), а в тридцать третьей главе пересказывает его в нескольких фразах. Немецкий учёный Густав Анрих, издатель греческих житий Николая, относил текст к 460–580 годам. Исследователи из Фрибурского университета называют его важнейшей легендой о Николае и замечают, что этот текст нередко зовут просто «Историей о святом Николае», как будто других рассказов нет. Действие начинается в Мирах. Император Константин посылает трёх полководцев, Непотиана, Урса и Герпилиона, против готского племени тайфалов, поднявшего смуту во Фригии. Корабли с войском идут из Константинополя к Ликии и заходят в Андриаку, гавань Мир, в трёх милях от города. Путь был тяжёлым, и люди сходят на берег отдохнуть; часть солдат идёт закупать провизию и заодно развлечься. Начинается перебранка, затем драка на «Мостовой», площади, где по неделям собирался рынок. Шум доходит до самих Мир, и горожане настроены против солдат.
Николай успокаивает горожан и идёт в Андриаку. Он спрашивает полководцев, кто они и зачем пришли. «Мы миротворцы», — отвечают те и просят молитвы о походе. Епископ зовёт их в город, и полководцы приказывают солдатам прекратить драку. Тут из города приходят люди: если бы ты был в городе, говорят они, не было бы трёх несправедливых смертей; правитель воспользовался случаем и приказал казнить троих мечом. Николай просит полководцев идти с ним и спешит в город. Он спрашивает у прохожих, живы ли осуждённые. Сначала на месте под названием «Лев» ему говорят, что живы и находятся на площади Диоскуров, названной по богам-близнецам, покровителям мореходов. Потом, у святилища мучеников Крискента и Диоскорида, что их вот-вот выведут за ворота. У ворот он узнаёт, что их ведут в Бирру, где казнят. Там толпа, палач с мечом в руке, и трое на коленях, с завязанными глазами и вытянутыми шеями. Николай подбегает к палачу, выхватывает меч и отбрасывает его, развязывает осуждённых и говорит: «Эти люди невинны, я готов умереть вместо них». Никто из чиновников не посмел возразить. Он идёт в резиденцию правителя Евстафия и выламывает двери. Евстафий выходит, торопливо здороваясь, но Николай отталкивает его и называет кровожадным и святотатственным преступником. Правитель оправдывается: виноваты не он, а первые люди города, Евдоксий и Симонид, которые дали показания по уголовному делу. «Нет, — отвечает Николай, — не Евдоксий и Симонид, а Золото и Серебро», то есть Хрисафий и Аргир, взятка. Правитель и вправду взял двести фунтов золота. После долгих просьб полководцев Николай прощает его и отменяет приговор. Полководцы обедают у епископа, принимают его дары и плывут дальше, во Фригию. Это лишь первая половина. Вторая происходит в Константинополе, и о ней речь пойдёт ниже. Блок 6. Суд и казнь в IV веке Чтобы понять, что происходит в рассказе, нужно знать, как судили. Правитель провинции, по-латыни praeses, был в ней главным судьёй. Только он мог приговорить к смертной казни: это называлось «правом меча» (ius gladii), и такие дела он, как правило, разбирал сам. Суд шёл не так, как нам привычно: правитель сам допрашивал и сам решал, и такой порядок называют «следствием вне обычного порядка». О том, как это выглядело, мы знаем в основном по записям о христианских мучениках, которые читали в предыдущей главе. Отсюда соблазн. В рассказе правитель Евстафий берёт двести фунтов золота за смертный приговор троим невиновным, которых обвинили двое городских богачей. Для масштаба: при Константине золотая монета, солид, весила около 4,5 грамма, а в римском фунте, около 325 граммов, было семьдесят два солида. Двести фунтов — это около 14 400 солидов. Тысяча семьсот фунтов, которые во второй половине рассказа обещают префекту, — это больше 120 тысяч. Взяточничество было общей бедой, и император Константин сам с ним воевал. В 331 году он издал закон, который запрещал чиновникам брать плату за судебные дела и обещал, что сам накажет продажных чиновников, если жители провинции сообщат о них ему. Поэтому слова Николая правителю в рассказе, что император знает, как тот управляет провинцией или, вернее, грабит её, — не пустая угроза: закон формально был на стороне епископа. Как выглядела сама казнь? Рассказ даёт подробности. За воротами, на месте, где казнили обычно, собралась толпа; палач стоял с мечом в руке; осуждённые стояли на коленях, с завязанными лицевыми платками глазами и вытянутыми шеями. Раскопки подтверждают такую картину. В Кембриджшире, в Британии, в позднеримских могильниках нашли семнадцать обезглавленных тел, и археологи считают, что это казнённые по приговору. Двое, судя по следам ударов, стояли на коленях, когда меч опустился сзади; у третьего несколько тяжёлых ударов по затылку: его сначала оглушили, потом обезглавили. Так могло выглядеть и место казни за воротами Мир.
Поэтому так много значит то, что делает Николай: он не спорит с приговором, а выхватывает меч у палача, развязывает осуждённых и объявляет, что готов умереть вместо них. Правитель с его правом меча в эту минуту ничего не может сделать, и никто из чиновников, по словам рассказа, не посмел возразить, потому что все знали благочестие Николая и его бесстрашие в речах. Эту сцену легко прочесть как порыв отчаянного человека, который бежит спасать чужую жизнь, не имея на то никакого права. Но рассказ рисует другое: бежит епископ, чьё слово весит больше слова палача, потому что за ним стоят и церковь, и закон, и возможность пожаловаться императору, о которой он напоминает правителю. Блок 7. Император, префект и сон Вторая половина рассказа происходит в Константинополе. Полководцы подавили мятеж и вернулись с победой; император устроил им торжественную встречу. Это вызвало зависть у военачальников, оставшихся при дворе. Они убедили префекта Аблавия, которого рассказ называет «эпархом», начальником города, что победители замышляют переворот, и пообещали ему тысячу семьсот фунтов золота. Аблавий доложил императору. Тот, занятый срочными делами, без расследования велел арестовать полководцев и заковать их в цепи. Позднее обвинители пришли к префекту с обещанными деньгами и стали торопить его: зачем держать заговорщиков живыми? Аблавий уверил императора, что те и из тюрьмы продолжают плести заговор, и император приказал обезглавить их ночью. Начальник тюрьмы, Иларий, со слезами сказал узникам: сегодня ночью вас казнят. Они стали рвать на себе одежду и волосы, а Непотиан вспомнил, как Николай спас в Мирах трёх невинных, и все трое взмолились: «Святой Николай, хотя ты далеко от нас, пусть наша молитва приблизится к тебе». В ту же ночь Николай явился императору: «Вставай, Константин! Отпусти трёх полководцев, которых держишь в тюрьме: их оклеветали. Если не послушаешься, я пожалуюсь великому Царю, Христу, и подниму против тебя войну у Диррахия», города на Адриатике. «Кто ты и как вошёл в мой дворец в такой час?» — «Я грешный епископ Николай, я в Мирах Ликийских». Он явился и Аблавию с той же просьбой и угрозой: иначе тот тяжело заболеет и будет съеден червями. Утром император позвал своего скорохода и велел рассказать префекту, что видел. Префект, в свою очередь, послал к императору своего скорохода: оказалось, что оба видели одно и то же. Император собрал сенат, привёл полководцев и спросил: «Каким колдовством вы посылаете нам такие сны?» Колдовство римляне считали тяжким преступлением, за которое могла грозить смерть, и вопрос был не шуткой. «Мы ничего не знаем о колдовстве», — ответил Непотиан. «А знаете ли вы Николая?» — спросил император. Услышав имя, они ободрились и рассказали обо всём. Император отпустил их: «Не я даю вам жизнь, а Бог и Николай, которого вы призывали. Идите в Миры, остригите волосы, отросшие в тюрьме, поблагодарите его и скажите от меня: „Я исполнил твоё повеление; больше не грози мне, а молись за меня и за моё царство“». С ними он послал дары: золочёное Евангелие, два золотых светильника, золотой сосуд с камнями и письмо. В Мирах полководцы остригли волосы, раздали бедным свои деньги, а Николай благословил их и отпустил с письмами и дарами. Имена в рассказе настоящие. Непотиан был консулом, то есть носителем высшего почётного звания года, в 336 году, Урс в 338-м. Аблавий, префект претория, главный министр Константина, был консулом в 331-м и умер в 338-м. Тайфалы, готское племя, переселённое во Фригию, по примечанию переводчика, действительно восстали в 336 году, и мятеж подавили полководцы Герпилион, Вирий Непотиан и Урс. Настоящие имена не доказывают рассказа. Но они показывают, что автор знал время Константина и поместил Николая в годы, когда, по преданию, тот правил в Мирах. А сон императора читателям той эпохи небылицей не казался.
Сам Константин, по Лактанцию, христианскому писателю его времени, в 312 году перед битвой у Мильвийского моста, где он разбил своего соперника Максенция, получил во сне приказ поместить небесный знак на щиты воинов, а по Евсевию, епископу Кесарии, ему во сне явился Христос с тем же знаком. Остаётся вопрос, почему этот рассказ пережил века. «Деяние» — самый ранний из сохранившихся текстов о Николае, во всех позднейших житиях оно занимает постоянное место, а около 583 года богослов Евстратий Константинопольский ссылался на него как на доказательство того, что души умерших действуют и после смерти. Возможно, рассказу помогло и то, что он привязан к людям, известным всем: к императору, к его первому министру Аблавию и к полководцам Непотиану и Урсу, которые были консулами и потому попали в консульские списки, так что слушатель мог сверить историю с тем, что знал о времени Константина. Но саму историю никто из современников не записал: имя Николая не встречается ни у Евсевия, ни у Афанасия Александрийского, а самые ранние свидетельства о нём относятся к V–VI векам. Выходит, что надёжными здесь были имена вокруг Николая, а не записи о нём самом. Блок 8. Храм Артемиды Рассказ об Артемиде у Михаила идёт сразу после рассказа об учении паствы. В двадцать восьмой главе Николай, движимый божественной ревностью, объезжает всю землю своей метрополии и разрушает капища идолов и их жертвенники. Но один храм ещё стоит: храм Артемиды. Михаил пишет, что он превосходил все здания высотой и убранством и был главной причиной заблуждения горожан. Николай, вооружившись вместо видимого оружия верой, идёт в этот храм, обрушивает не только верхние части, но и выкапывает самые основания. Бесы, жившие там, бегут и признаются, что он их гонит. Храм Артемиды в Мирах известен и по другим следам. Артемида была важной богиней для Ликии, а на монетах Мир III века, например времён императора Гордиана III, изображён её храм. Нидерландский историк Лендеринг, о котором мы говорили, замечает, что в Мирах такой храм действительно был. Что можно сказать о времени? Единого указа о закрытии храмов Константин не издавал, известны лишь отдельные случаи их разрушения. Но Евсевий, епископ Кесарии, пишет в «Жизни Константина», что император приказал в разных городах снимать с храмов двери и кровли, а несколько знаменитых святилищ велел разрушить: храм Афродиты в Афаке в Ливане, храм Асклепия в Эгах в Киликии, храм Афродиты в Гелиополе. Эги лежали на побережье Киликии, к востоку от Ликии. Так что рассказ о разрушенном храме не выглядит странным для 330-х годов. Необычно в нём другое: у Михаила Николай делает это сам, без солдат, а у Евсевия действует император. После смерти Николая, по Михаилу, демон, изгнанный из храма Артемиды, пытается отомстить. В последних главах (44–48) к людям, собравшимся плыть в Миры поклониться святому, подходит женщина и просит вылить на лампады у его гробницы масло из сосуда. Это демон в женском облике. Ночью Николай является одному из мореходов и велит бросить сосуд в море. Тот бросает, и над водой поднимается пламя, дым и смрад, корабль едва не гибнет, но помощь Николая спасает людей. Значит, Михаил помнил храм Артемиды как главного противника святого и после его смерти. Для города, чьи доходы, как мы видели, зависели от храмов, оракулов и праздников, потеря главного храма была бы потерей и денег, надо думать. Насколько рассказ отражает жизнь Николая, мы не знаем. Но предание изображает его человеком, который не мирится с соседством старых богов. Блок 9. Моряки и море Рассказ о моряках у Михаила короток (главы 34–36). Некоторые мореходы, плывшие по морю, попали в бурю: поднялась огромная волна, ветер налетел свирепо, и они увидели, что гибель неизбежна. Тогда они вспомнили святого Николая и позвали его по имени. Он явился им в тот же час: «Вот, вы позвали меня, и я здесь». Моряки видели, как он ободряет их, помогает им и трудится вместе с ними на каждой части корабля, у канатов и шестов. С Божьей помощью он спас их и привёл в тихую стоянку.
Сойдя на берег, они стали искать того, кто их спас, и узнали, что он в церкви. Они пошли туда и увидели, что святой учитель Христов одет без украшений и вошёл, как один из многих клириков. Никогда прежде его не видев, они узнали его по тому, как он явился им на корабле, и упали к его ногам. Но благодарность он принял как повод для урока: прозрев то, что они делали втайне, он сказал им: «Познайте себя, дети. Несправедливость, ваша спутница, и ненасытная жадность вашего нрава, а вместе с ними мерзкий и губительный блуд справедливо вызывают в вашей жизни вразумление благого Бога, как болезни вызывают врачей. „Не делайте зла, и зло не одолеет вас“, — говорит Писание. Научитесь жить хорошо и берегите чистоту тела как необходимое лекарство ко спасению, „без которой никто не увидит Господа“, как учит апостол Павел. Тогда и в будущих бедах Господь будет вам помощником, ведь добродетель души, поднесённая Ему, как плод, вызывает в ответ Его помощь и заботу». Стоит заметить, что первой в этом списке стоит несправедливость, и лишь за ней жадность и блуд. Николай не грозит морякам карой, а ставит диагноз, как врач, и сразу зовёт их измениться. Михаил в самом начале книги пишет, что хочет побудить читателей по примеру святого к милосердию к нуждающимся и к очищению самих себя (§1), так что рассказ о моряках для него урок, обращённый не только к ним. Сцена согласуется с тем, что мы говорили об одежде: епископ IV века ходил, как все, и моряки находят его в церкви среди других клириков. А в рассказе о буре виден мир мореходов: парусные корабли ходили по календарю, безопасным римляне считали время от конца мая до середины сентября, а зимой море «закрывалось», но груз ждать не мог, и плавали также вне срока. Корабль, на который в Мирах сел Павел, не дошёл до Италии, а зерновозы заходили в Андриаку, как мы видели в рассказе о хлебе. Почему именно Николай стал покровителем моряков, источники не объясняют. Лендеринг предполагает, что у скалистого ликийского берега штормы сильны и многие моряки, надо думать, молились о тихой гавани вроде Мир, а церковь, как он считает, заботилась там о потерпевших крушение. О датировке церкви в Андриаке, на которую он опирается, мы говорили в предыдущей главе, и вопрос о ней остаётся открытым. Как моряки донесли имя Николая до портов всего Средиземноморья, будет сказано в части IV. Блок 10. Судья своего города Если сложить то, что мы увидели в этой главе, получится образ, который сегодня мало кому знаком. Большинство помнит Николая как дарителя, который тайком кладёт золото в окно или подарки в башмаки. Но в самых ранних из дошедших до нас рассказов он прежде всего человек с властью, и власть эта нужна ему, чтобы защищать слабых: по словам Михаила, ради этого его и сделали епископом. Власть эта была настоящей. Рассказы, которые мы читали, относятся ко времени Константина, то есть к годам, когда христиане только что вышли из гонения, о котором шла речь в предыдущей главе. Тогда суд был для них местом, откуда уводили в тюрьму и на арену, а в 318 году закон признал за епископом право разбирать их споры, и у христианина появился судья, которого он знал в лицо, с которым молился в одной церкви и к которому, судя по рассказу Августина об Амвросии, можно было прийти без доклада. Какие дела приносили Николаю, мы не знаем, но по примеру Августина можно думать, что это были повседневные споры и жалобы на сильных людей. Можно представить, как в Мирах к нему приходил поденщик, которому не заплатили за работу, и епископ, выслушав обе стороны, присуждал ему заработанное. Ни одной такой истории о Николае не сохранилось, хотя их, должно быть, было много, раз эта работа шла изо дня в день. В мире, где новостей было мало, такие истории не пропадали. Рассказ о том, как епископ остановил палача или добился хлеба для голодного города, пересказывали, и каждый слушавший мог вообразить себя на месте спасённого, потому что заступник был не где-то в небесах, а в том же городе, и к нему можно было прийти.
Возможно, именно поэтому имя Николая пережило столетия, хотя о его жизни мы знаем так мало: заступник, у которого есть власть, запоминается надолго. Это объяснение, а не доказанный факт, но оно хорошо согласуется со всем, что мы видели. Остаётся ещё одна черта, на которой настаивает сам Михаил: Николай не только защищает, но и учит. Спасённым морякам он говорит, что несправедливость, жадность и блуд — их спутники и что жить надо иначе, а в начале книги Михаил объявляет, что пишет затем, чтобы читатели по примеру святого помогали нуждающимся. Поэтому образ, который складывается из этих рассказов, не сводится к чудотворцу: это человек, который показывает на деле, как должен поступать тот, у кого есть власть, и требует справедливости от сильных, вступаясь за слабых.