Глава 8. 1087: Николая увозят в Бари
Блок 1. Кто рассказывает о 1087 годе О событиях 1087 года сохранилось больше свидетельств, чем почти о любом другом перенесении мощей в Средние века. Американский историк Чарлз Джонс писал, что ни одно перенесение мощей не получило такой международной документации: событие записали почти все западные хронисты того поколения. Короткие записи о нём есть в бариканских анналах и в хронике Лупа Протоспафария, которая охватывает годы с 855 по 1102. Но подробных рассказов немного, и главных из них два, независимых друг от друга. Первый принадлежит Никифору, который называет себя «наименьшим из всех клириков» Бари; в некоторых изданиях его считают монахом-бенедиктинцем. Он пишет, что составить рассказ его убедили судья по имени Курчорий, другие знатные бариканцы и должностные лица церквей. Этот текст считается самым ранним: согласно Центру святого Николая, его, по-видимому, написали в течение недели после прибытия мощей 9 мая, а Джонс, переводивший его на английский, называет Никифора честным, наблюдательным и любознательным репортёром, от которого зависят остальные.
Второй рассказ написал архидиакон Иоанн, священник бариканского собора, в 1088 году. Современные исследователи считают, что Никифор выражал взгляд городской знати, а Иоанн взгляд соборного духовенства; Иоанн же написал и историю обретения мощей святого Сабина в соборе Бари в 1091 году. К ним примыкают три позднейших текста, отчасти независимых: русское сказание XI–XII веков, анонимный греческий рассказ, дошедший в рукописях XIII–XIV веков, и анонимный латинский текст, предположительно французский, из рукописи в Генте. Разночтения между ними важны. Никифор называет днём отплытия 11 апреля, другие 20 апреля. Первую ночь мощи, по Никифору и греческому анониму, провели в церкви мученика Евстратия, по Иоанну в церкви первомученика Стефана. В стычке при встрече, по Никифору, погибли двое юношей, по греческому анониму трое. Помнить нужно одно: все главные рассказчики бариканцы. Голос Мир, монахов у гроба и горожан на берегу мы слышим только в чужой записи, и сколько в нём бариканских слов, определить трудно. Любопытно, что ни одной древней рукописи этих рассказов в самом Бари нет: они хранятся в Ватикане, в Генте и в других библиотеках.
Блок 2. Бари после норманнов Бари в 1087 году был городом, у которого недавно сменился хозяин. До 1071 года он был центром византийских владений в Южной Италии: с 885 года здесь жил византийский наместник, катепан, и его двор стоял в самом городе. В апреле 1071 года Бари взяли норманны под предводительством Роберта Гвискара, после трёхлетней осады, и византийское правление в Южной Италии кончилось. Гвискар умер 17 июля 1085 года, и в 1087 году, как видно из датировки у Никифора, городом правили его сын Рожер и вдова Гвискара Сикельгаита, архиепископом был Урс, а императором в Константинополе числился Алексей Комнин. Население было смешанным: в Бари жили латиняне и греки, и церковная жизнь шла по обоим обрядам. В 1098 году, когда папа Урбан II собрал в Бари собор, на него приехали 185 епископов из латинских и греческих общин Южной Италии. Торговля шла через море. Никифор пишет, что бариканские купцы ходили в Антиохию на кораблях, гружённых зерном и другим товаром, и там встречались с венецианцами; о шестидесяти двух моряках, приехавших в Антиохию за зерном, пишет и бариканский профессор Мартино. Миры стояли на морской дороге между Антиохией и Адриатикой, и бариканцы, возвращаясь, вполне могли зайти в этот порт, как заходили в него паломники и купцы. О причинах замысла рассказывают по-разному. Греческий аноним уверяет, что бариканцы плыли «не ради выгоды, а ради похвального дела». Никифор называет причину проще и любопытнее: они узнали, что венецианцы замышляют то же самое, и спешили их опередить. Мартино добавляет, что в те годы Бари нужен был защитник, причём яркий. К тому же паломники, которых привлекла святыня, стали, как пишут в справочниках по Бари, одной из основ городского хозяйства.
Блок 3. Три корабля По Никифору, замысел родился у «мудрых и знатных» бариканцев, которые отправились в Антиохию на кораблях с зерном и другим товаром. Они условились, что либо по пути туда, либо на обратном пути заберут из Мир тело Николая, и посвятили этому делу и себя, и своё имущество. Пока они обдумывали подробности, выяснилось, что то же задумали венецианцы, которые тоже шли в Антиохию по торговым делам: у них нашли железные орудия, чтобы, если удастся прийти первыми, вскрыть пол церкви в Мирах и унести тело. Бариканцы дали друг другу слово действовать так, чтобы опередить не только венецианцев, но и всех, кто окажется там, быстро распродали товар, купили что нашлось под рукой и поспешили к Мирам. Кораблей было три, а людей, по подсчёту Мартино, шестьдесят два, и среди них два священника, Луп и Гримоальд. Греческий аноним называет капитана Николаем. В церковь, по Никифору, пошли сорок семь вооружённых бариканцев, а остальные, тоже при оружии, остались сторожить корабли, потому что боялись турок. Перед этим они послали на разведку двух паломников в Иерусалим, подобранных в Антиохии, грека и француза, которым велели осмотреться, остерегаясь турок, «разорявших округу». Разведчики вернулись и сказали, что турок у гроба нет и действовать можно без опасности. Отплыли они в апреле. По римскому календарю судоходства, о котором мы говорили в пятой главе, время с марта по середину мая считалось опасным, хотя плавать уже было можно. Миры лежали по пути из Антиохии вдоль южного берега Малой Азии, и заход в хорошо знакомый порт был делом обычным. Получается картина, которую Никифор не скрывает: это была операция, продуманная и подготовленная заранее, как торговая сделка. Он сам пишет, что бариканцы «сговорились», и в его пересказе не видно, чтобы они считали это чем-то зазорным: напротив, он называет их замысел подарком Провидения.
Блок 4. В церкви в Мирах Церковь, как пишет Никифор, стояла на отшибе, вдали от жилья, а до моря от неё было около трёх миль. Сорок семь бариканцев вошли в неё как паломники и поклонились алтарю, а потом сказали четырём стражам: «Братья, покажите нам, где лежит тело святого». Стражи, по объяснению Никифора, не вполне владея чужим языком, решили, что гости спрашивают о месте приношения, и показали сначала место, откуда губкой черпали священную влагу, а потом то, как скрыто тело. Тут они встревожились: церковь была далеко от людей, и им пришло в голову, что гости хотят унести тело. «Зачем вы спрашиваете? — сказали они. — Мы скорее умрём, чем позволим его взять». Бариканцы ответили прямо: они пришли именно за этим и просят показать настоящее место, чтобы труды не пропали даром. Стражи, поняв, что сказали правду зря, прибавили, что святой всё равно не позволит к себе прикоснуться и что гостям лучше уйти, пока об этом не узнали горожане. У греческого анонима монахи отвечают словами о предателе Иуде: они не станут предателями своего покровителя. Тогда бариканцы, как пишет Никифор, подобрали слова «со святой изобретательностью», по присловью «добр обман, который никому не вредит». Они сказали, что папа римский, приехав в Бари с множеством архиепископов, клириков и мирян, сам послал их перенести тело, потому что святой явился ему во сне и попросил увезти его в их землю, и предложили любую плату. Стражи, видя, что те готовы разбить пол церкви, остолбенели, рвали одежды, волосы и бороды, а золото, по словам Никифора, было отвергнуто как навоз. Бариканцы велели связать их и поставили людей у ворот церкви, на площадях и на дорогах, чтобы никто в округе ничего не узнал. Никифор писал для самих бариканцев и не скрывает, что про папу они сказали неправду: для него это уловка ради доброго дела. Дальше он рассказывает о знамении. Один из двух священников держал стеклянный сосуд со святой влагой и, чтобы присоединиться к спору, поставил его на невысокую колонну на ступени алтаря; сосуд упал с громким звоном на мраморный пол, под которым святой источал влагу, и не разбился. Бариканцы услышали в этом голос святого: почему вы медлите, я хочу уйти с вами. Тогда дерзкий юноша по имени Маттео выхватил меч и пригрозил заколоть стража, если тот не покажет гроб. Другой, более рассудительный страж остановил его: смотрите, где выходит влага, там и тело; многие императоры и вельможи пытались сделать то, что вы задумали, и у них не вышло, потому что святой не хотел, но, может быть, выйдет у вас, ведь в прошлом году он во сне предупредил трёх жителей Мир, чтобы те велели горожанам, бежавшим от турок на гору в двенадцати стадиях, вернуться и охранять город, иначе он уйдёт в другое место.
Маттео убрал меч и взял железный молот. Он стал разбивать мраморную плиту пола над телом, кусок за куском, и скоро к нему присоединились остальные; под плитой оказался белый мраморный гроб с внутренним ящиком. Бить по нему боялись, но Маттео, самый дерзкий, взял молот у товарищей и ударил изо всех сил. Когда гроб открыли, он был полон священной влаги до уровня пупка лежавшего в нём тела, и поднялся такой запах, что каждый решил, будто стоит в раю. Ветер разнёс его до самого моря, до оставшихся у кораблей, за три мили. Маттео, не снимая обуви, спустился в гроб, омыл руки в жидкости и нашёл мощи плавающими в облаке благовоний.
Блок 5. Что взяли и что оставили Дальше Никифор рассказывает коротко. Маттео осмотрел мощи и нашёл их целыми, а священник Гримоальд бережно завернул их в новое шёлковое покрывало; греческий аноним добавляет, что Гримоальд положил кости в свой плащ. По рассказу архидиакона Иоанна, пересказанному Мартино, члены тела сначала вынули и в беспорядке положили на землю, и не хватало головы; огорчённые бариканцы не сразу её нашли, пока Маттео не полез в гроб ногами и не вышел мокрым с головы до ног, держа её в руках. Бариканцы подняли тело на плечи и под пение, которое вёл первый священник, понесли к кораблям, а ожидавшие их товарищи вышли навстречу, поздравляли друг друга и, пишет Никифор, пролили в тот день много слёз. Взять с собой хотели и древний чудотворный образ Николая, висевший в церкви, но, по Никифору, им этого твёрдо не позволили: Греческий аноним говорит, что они не смогли его снять. Этим святой показал, что не желает оставлять Миры совсем осиротевшими. Остались также гроб с влагой и мелкие кости, и именно за ними через тринадцать лет придут венецианцы; об этом мы расскажем в следующей главе. Тем временем освобождённые стражи рассказали обо всём горожанам, и на берегу собралась толпа мужчин и женщин. «Кто вы и откуда пришли? — кричали они, по Никифору. — По нашему летописанию, за семьсот семьдесят пять лет никто на такое не решался». Они вошли в воду одетыми и обутыми, хватали борта кораблей и просили: отдайте отца и господина, а если не всё, то хотя бы часть. Бариканцы ответили, что пришли по откровению, что святому угодно светить в других краях и что жителям остаётся гроб, полный благоуханной влаги, и образ. Заметив среди гребцов одного из служителей церкви, горожане набросились на него с ударами, обвиняя в том, что он продал покровителя за деньги; по Никифору, святой избавил его от побоев, и они признали его невиновным. В греческом рассказе монахи у гроба говорят ещё и вот что: «Кто воздаст нам правосудие от наших врагов? Кто будет покровителем наших душ?» Это слова людей, которые веками, как мы видели у Михаила, приходили к Николаю именно за защитой от несправедливого суда и от беды. На закате при попутном ветре корабли вышли в море, и плач оставшихся, по уверению бариканцев, был слышен за две мили.
Блок 6. Дорога домой и 9 мая Корабли вышли из Мир в апреле, по Никифору одиннадцатого числа, по другим источникам двадцатого, и первую ночь провели у Каккавы, нынешнего Кекова. Потом их захватил сильный встречный северный ветер, который гнал назад до самых Патар, родного города Николая, и бариканцы решили, что святой не хочет плыть с ними и не отпустит, пока они не вернут взятое. Из последних сил пройдя, по их счёту, мили двадцать четыре, они свернули в гавань, которую Никифор называет Пердикка, и, едва сойдя на берег, увидели совершенно спокойное море. Тут моряки, пишет Никифор, стали подозревать друг друга: не взял ли кто-нибудь себе частицу мощей. Они принесли Евангелия, и каждый по очереди клялся, что ничего не брал, а пятеро признались, что у них есть частицы. Они вернули их к остальным и поклялись снова, что больше ни у кого ничего нет. Никифор делает из этого вывод: Бог задержал их, пока мощи не стали целыми, ибо святой не желает, чтобы их когда-либо делили. После обедни ветер стих, и они пошли дальше, к Маркиано, нынешней Макри. После залива Трахеи один из моряков, Дисигий, увидел во сне Николая, который сказал: «Не бойтесь, я с вами. Через двадцать дней мы вместе придём в Бари». Они пристали к острову Милос, потом к острову Стафну, к Гераке, прошли мимо Монемвасии, зашли в Метони за вином и припасами, остановились на острове Сукея и, как подчёркивает Никифор, больше никуда не сворачивали. Названный во сне срок в двадцать дней хорошо согласуется с датой отплытия 20 апреля: от неё до 9 мая девятнадцать дней, а если считать от одиннадцатого, то двадцать восемь. По дороге на борт, где стоял ковчег, села птичка, похожая на жаворонка, спокойно перебралась на руку дежурного офицера, потом на ковчег, тихо пела и касалась его клювом, облетела весь корабль и скрылась. У греческого анонима это чайка, и садится она на руки капитана Николая. В гавани святого Георгия, в четырёх милях от Бари, они сделали ковчег и переложили в него мощи. По православной версии, основанной на Иоанне, корабли пришли в Бари 8 мая, а 9 мая мощи торжественно внесли в город; Никифор называет девятое мая днём «нового начала». Навстречу выходили родичи в лодках, потом, когда весть разнеслась, весь город, а духовенство в облачении спустилось в порт и приняло мощи.
Блок 7. Кому принадлежат мощи Не успели корабли подойти к Бари, как город разделился. Моряки объявили через выбранного представителя, что дали обет построить достойную церковь на дворе катепана, бывшем дворе византийского наместника, и просили горожан согласиться. Поднялся, по Никифору, яростный спор: большинство, судя по его словам, одобрило обет, но другие требовали, чтобы святой лежал в соборе, при кафедре архиепископа. Пока спорили, на корабль поднялся Илия, аббат бенедиктинского монастыря святого Бенедикта, поцеловал мощи и попросил отдать их ему на хранение, пока горожане не договорятся. Моряки согласились, мощи положили в монастыре на алтарь святого Бенедикта, а чтобы показать, что никто не применяет силу, моряки заранее сложили оружие. У греческого анонима они, наоборот, сами охраняли ворота монастыря, опасаясь, что мощи у них отнимут хитростью. Архиепископа Урса в городе не было: он находился в Канозе. Узнав обо всём, он поспешил в Бари, поклонился мощам и распорядился перенести их в свой епископский дворец. Моряки и горожане, которые были с ними, сбежались, чтобы этому помешать, и архиепископ отступил; к нему послали знатных бариканцев, но те вернулись ни с чем и решили, что он замышляет захватить мощи силой или хитростью. Обе стороны взялись за оружие. В схватке, по Никифору, погибли двое юношей, по одному с каждой стороны; по греческому анониму, двое людей архиепископа и один горожанин. Мощи вынесли из монастыря через заднюю калитку, выходившую к морю, под пение «Господи, помилуй» и с непокрытыми головами, и поместили на дворе катепана в церкви мученика Евстратия. Через несколько дней эту церковь и другие, стоявшие на дворе, разрушили, а на их месте и на соседнем пространстве бариканцы начали строить церковь святого Николая; дело поручили аббату Илии и нескольким знатным бариканцам, а мощи, пока шла стройка, днём и ночью стерегли вооружённые отряды. Архиепископ Урс правил до февраля 1089 года, а в октябре того же года его преемником стал аббат Илия, тот самый, который взял мощи на хранение. Для него в базилике поставили каменную кафедру, то есть епископский трон, и она сохранилась. 1 октября 1089 года папа Урбан II приехал в Бари и освятил крипту, положив мощи под её алтарь, где они лежат до сих пор; верхнюю церковь строили до 1197 года на месте двора катепана. Через девять лет после освящения крипты, в 1098 году, в Бари по приглашению Урбана собрался собор, на который приехали 185 епископов из латинских и греческих общин Южной Италии. Есть и ещё одна подробность. В 1091 году архидиакон Иоанн, соборный клирик, написал историю обретения мощей святого Сабина, прежнего покровителя Бари, в соборе. Исследователи видят в этом, возможно, ответ соборного духовенства, которому достался не Николай, а свой святой, но это догадка.
Блок 8. Кража или спасение Бариканцы не называли своё дело кражей, и по их рассказам видно, почему. В Средние века перенос мощей без согласия хозяев был делом обычным: историк Патрик Гири в книге «Священные кражи» (1978) насчитал более ста документированных случаев между IX и XII веками и показал, что рассказы о них строятся по общему плану. Мощи считали живыми, как бы действующими лицами: если их увозят, значит, святой сам этого хотел, и рассказ должен показать, что он согласился. Тексты о Николае устроены именно так. Согласие святого подтверждают упавший и не разбившийся сосуд, запах, дошедший до самого моря, мощи, которые «плавают» в благовониях и словно сами отдаются, видение, которое монахи получили за год до этого, буря, стихшая, когда украденные частицы вернули, сон Дисигия, птица на ковчеге и исцеления в первые дни после прибытия. Каждое из этих знамений отвечает на один вопрос: не против ли воли святого всё это сделано. Но тексты сохранили и другое. Никифор прямо пишет, что бариканцы солгали про папу, и приводит присловье о добром обмане. Греческий аноним хранит слова монахов, вспомнивших предателя Иуду, и слова горожан, бросившихся в воду. Нигде не сказано, что монахи согласились: у Никифора они плачут, рвут бороды, и, чтобы они молчали, их связывают. Мы уже говорили, что голос побеждённых слышен только в записи победителей, но слышен он отчётливо, и, возможно, потому, что рассказчикам он был нужен: чем сильнее горе Мир, тем яснее, что святой сам решил уйти. В позднейших и современных пересказах, в том числе церковных, объяснение иное: бариканцы «решили спасти мощи». В самых ранних рассказах слово «спасти» не главное. Греческий аноним пишет, что бариканцы хотели «владеть» святым и гордиться им «как великим состоянием и неотъемлемым сокровищем». У Никифора турки появляются как опасность для самих моряков и как причина, по которой жители Мир бежали в горы, но не как довод в пользу увоза. Довод в другом: святой сам предупредил, что уйдёт, если горожане не вернутся. Церковь, которая празднует перенесение, живёт с этим сомнением. В 2017 году митрополит Иларион (Алфеев) прямо назвал эту историю не чем иным, как кражей, и добавил, что Русская церковь тем не менее отмечает её как перенесение мощей и великий праздник, подчеркнув, что прежде всего этот праздник связан с почитанием самого святого. Святой, с которым связывают защиту несправедливо осуждённых, лежит там, куда его принесли, а память о том, как это случилось, остаётся двусмысленной.
Блок 9. Что получил Бари и что получил мир Бари получил то, ради чего снаряжали корабли. Город сразу стал местом паломничества, и забота о паломниках, как пишут справочники, стала одной из основ его хозяйства. Над мощами выросла базилика на месте двора византийского наместника, и норманнские правители стали считать её своей: по Мартино, коронацию Рожера II, состоявшуюся в Палермо в 1130 году, повторили в Бари в 1132-м, чтобы поставить королевство под защиту Николая. Бари стал и важным пунктом на пути в Святую землю: по тому же автору, через него шли крестоносцы. Мир в целом получил святого, ставшего общим для Востока и Запада. На Востоке праздник перенесения, 9 мая по старому стилю, то есть 22 мая по новому, Русская церковь отмечает почти с самого события: русское сказание о перенесении, как пишет Православная церковь в Америке, составил современник, а по словам патриарха Кирилла в 2017 году, папа Урбан II отправил киевскому митрополиту Ефрему II частицу мощей, и тот установил этот праздник. На Западе культ Николая до тех пор развивался медленно: по данным Гамбургского университета, в латинской церкви он стал одним из самых популярных святых только в X–XI веках, и перенесение мощей, видимо, этому помогло, ведь у западных паломников появился адрес, по которому можно приехать. О том, как святой потом пошёл дальше, к детям и подаркам, мы расскажем в части IV. Мирам досталось то, что осталось: гроб, по словам бариканцев, с влагой, образ и монахи, а церковь, как мы видели, продолжали украшать в XII–XIII веках. Образ, по примечанию Джонса, в 1362 году увёз на Кипр король Пьер де Лузиньян, когда его флот взял город, возможно, тот самый. А мелкие кости, которых бариканцы не взяли, ждали венецианцев: через тринадцать лет те придут за ними, исполняя замысел, о котором Никифор пишет в начале своего рассказа.